Урок поэзии: Камень и крест ГУЛАГа

Камень как символ памяти об усопших – древневосточная традиция, уходящая корнями в языческие жертвоприношения. Он изначально несёт в себе память о жертвах жестоких ритуалов, войн и политических репрессий. Культ священных камней, сложившийся в древности, наполнился глубокими смыслами в Библии – Книге, написанной жителями каменистой Палестины.

Поэзия ГУЛАГа – тоже своего рода Священное писание – священное для всех, кто осознает личную связь с жертвами советского режима, кто сострадает им и видит свой долг в сохранении памяти об их крестном пути – боли, отчаянии, мужестве, страдании и смерти. Как и Книга книг, поэтическая «библия ГУЛАГа» тоже написана людьми разного возраста, социального положения, образования, «умниками» и «простаками», некоторые из которых, возможно, в буквальном смысле стали «поэтами поневоле», подтверждая истину, что «тюрьма рождает поэтов», обращающихся к рифме в состоянии предельного напряжения и противостояния злу. К поэзии ГУЛАГа, как и к Библии, нельзя предъявлять только эстетические требования. Не потому, что она сакральна в религиозном смысле, а потому что страдание выше искусства, оно в пределе своём неизмеримо и невыразимо. Боль не может измеряться красотой формы. Тяжеловесность и неповоротливость, угловатость и непричёсанность лагерного стиха порой подобны мучительным движениям пытаемого тела – избиваемого, растерзанного, падающего и поднимающегося вновь…. Это вопль воплощённый, который не всегда подчиняется ритму и рифме. Наивная неумелая поэзия ГУЛАГа – столь же важный свидетель, как и его поэтические шедевры.

Образ камня как символа ГУЛАГа связан в первую очередь с «русской Палестиной» – каменистыми Соловками, откуда в 1990 г. в Москву был привезён валун, установленный на Лубянской площади, надпись на постаменте которого гласит: «Этот камень с территории Соловецкого лагеря особого назначения доставлен обществом “Мемориал” и установлен в память о миллионах жертв тоталитарного режима 30 октября 1990 года в День политзаключенного в СССР».

В том же 1990 году Лев Мартюхин (1914–1996), метростроевец, который провёл в сталинских лагерях 12 лет (1935–1947), из поэтов, рождённых тюрьмой, написал стихотворение:

СОЛОВЕЦКИЙ КАМЕНЬТексты стихотворений цитируются по самому авторитетному и наиболее представительному изданию лагерной поэзии – Поэзия узников ГУЛАГа. Антология (сост. С.С. Виленский), М.: Международный фонд «Демократия», 2005.

Соловецкий камень на Лубянке! Сюда его из ада запросили… Он в скорби на вечной стоянке – Окаменевшее сердце России!

В камне – Сибирь, Воркута, Колыма. Карта – планраб – концлагерей метастазы. Тирания страны, страх и голод, тюрьма, Золото каторги, свинец и алмазы.

В нем муки и вопли наций и рас, Кровь славян, мусульман, иудеев. Никого не щадили из нас: Простых и ученых, святых и злодеев.

Камень-надгробие безвестной могилы. Траур-свеча-панихида и тризна. Убитый народ, палачи и громилы… Некрополь жертв коммунизма.

Классы, борьба, злоба и месть… Лубянка – кровавое слово чекиста. Старая площадь – «ум, совесть и честь». И партийный билет коммуниста.

Камень – царский дворец и Октябрь Петрограда! Большевистские съезды, ЦК резолюций И убийство матросов Кронштадта По приказу вождя революции.

А деревня, земля, колоски и декреты?! Пир сатаны на разбое и мести… Сельсовет, ГПУ, кулаки и комбеды. Эшелоны в тайгу и расстрелы на месте.

В нём история, символ, эпоха. Кровь на полотнище красного флага. Камень-алтарь, крест и Голгофа, Ледяной крематорий ГУЛАГа.

Он – ровесник планеты и память веков, Вечно живой и нетленный свидетель. Вестник мира и правды – и тяжких оков, Деспотии и бедствий всех лихолетий.

Приди же, подумай, погрусти, поклонись Надгробию жертв и страданий безмерных. Пойми, ужаснись и о них содрогнись, Без вины, ни за что убиенных.

Юлия Панышева, филолог, (род. 1912, сидела в одиночной камере Лефортово и Лубянки в 1950–1953 гг.), активный участник дней памяти заключенных у Соловецкого камня, в 1997 г. посвятила ему свое стихотворение в жанре послания «К прохожему», в котором призывает каждого обратиться в скорби к невинным страдальцам и, подобно тающей от огня свече, растопить свое сердце слезами сострадания.

На людной площади один Горючий Соловецкий камень. Остановись… не проходи… Легко коснись его руками. Такие камни говорят И стонут тягостней и глуше. Склонись над камнем – в нем скорбят Людей загубленные души! Он одиноко здесь лежит И болью всех погибших дышит. Нагнись и что-нибудь скажи! Скажи! И он тебя услышит. Гвоздику с поминальною свечой Тихонько положи на камень. И воск растает, потечёт На землю горькими слезами. 1997

«Камни возопиют…»

Камень олицетворён: он дышит, слышит и говорит. Лагерные камни – неподкупные свидетели, которых нельзя заставить солгать или замолчать, они будут свидетельствовать и перед Богом на Страшном суде. Этот мотив восходит к библеизму «камни возопиют», т.е. закричат в полную силу от лица людей, у которых было отнято слово, свобода или сама жизнь. Обычно образ кричащих камней возводят к словам Иисуса Христа, обращённым при въезде в Иерусалим к фарисеям, которые были недовольны громкими криками людей, приветствовавших Учителя:

«А когда Он приблизился к спуску с горы Елеонской, всё множество учеников начало в радости велегласно славить Бога за все чудеса, какие видели они, говоря: благословен Царь, грядущий во имя Господне! мир на небесах и слава в вышних! И некоторые фарисеи из среды народа сказали Ему: Учитель! запрети ученикам Твоим. Но Он сказал им в ответ: сказываю вам, что если они умолкнут, то камни возопиют» (Лк 19:37-40).

Но для поэзии ГУЛАГа важнее оказывается ветхозаветный образ из Книги пророка Аввакума, который поднимает один из наиболее мучительных вопросов жизни: почему Бог допускает зло в мире? Если Он благ и всемогущ, то почему он не приостановит гонения, насилие и убийства? Вопросы Аввакума, вероятно, задавали себе, другим и Богу многие безвинные жертвы режима: «Доколе, Господи, я буду взывать, и Ты не слышишь, буду вопиять к Тебе о насилии, и Ты не спасаешь? Для чего даёшь мне видеть злодейство и смотреть на бедствия? Грабительство и насилие предо мною, и восстает вражда и поднимается раздор. От этого закон потерял силу, и суда правильного нет: так как нечестивый одолевает праведного, то и суд происходит превратный» (Авв 1:2-4).

И Бог отвечает пророку: «Камни из стен возопиют и перекладины из дерева будут отвечать им: “горе строящему город на крови и созидающему крепости неправдою!”» (Авв. 2:11,12)

Михаил Флоровский, (1895–1943, из дворянской семьи, служил в Красной Армии, инженер, арестован дважды в 1925 и 1941 гг., три года провел на Соловках, затем в ссылке, умер в Карлаге):

Тяжело сдавили своды, Тяжело гнетёт тюрьма. Мутным призраком свободы За решёткой дразнит тьма.

Спит тюрьма и трудно дышит, Каждый вздох – тоска и стон, Только мертвый камень слышит, Ничего не скажет он.

Но когда последней дрожью Содрогнётся шар земной, Вопль камней к престолу Божью Пронесётся в тьме ночной.

И когда трубе послушный Мир стряхнёт последний сон, Вспомнит камень равнодушный Каждый вздох и каждый стон.

И когда последний пламень Опалит и свет, и тьму, Всё расскажет мертвый камень, Камень, сложенный в тюрьму.

Спит тюрьма и тяжко дышит, Каждый вздох – тоска и стон, Неподкупный камень слышит, Богу всё расскажет он.

Великий четверг, 1925 г.

Монастырь и тюрьма – Россия

Георгий Русаков, о котором известно лишь то, что он печатал свои стихи в журнале «Соловецкие острова» – органе Управления Соловецких Лагерей Особого Назначения (СЛОН) (Журнал издавался в 1924–1930, когда у многих ещё была надежда на освобождение, а начальство позволяло заключенным печататься с целью «исправления» врагов народа), в стихотворении «Соловки» указывает на связь советского лагеря с дореволюционной тюрьмой, располагавшейся в каменных подземельях Соловецкого монастыря, куда, как правило, свозили осужденных за инакомыслие. Монастырская тюрьма представлена как трагический парадокс государственного христианства, прибегающего к насилию ради «спасения». Тюрьма становится пародией на монастырь: монашеский подвиг самоотречения отражается в кривом зеркале насильственного голода и холода – тюремных мук, которые стоном, проклятиями и молитвой наполняют подземный храм неволи. Слова Гоголя «Монастырь ваш – Россия» («Выбранные места из переписки с друзьями») требуют в этой связи дополнения: «Монастырь и тюрьма – Россия»…. Соловки вырастают в монастырско-тюремный символ страны как двоемирия – дневного и ночного, наземного и подземного, одновременно славящего Бога и уничтожающего человека.

Но «всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет; и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит…» (Мф.12:25). Георгий Русаков видит Божье попущение в том, что монастырь, принявший тюрьму (христианская церковь, принявшая насилие), – сам оказывается в тюремных узах.

Два мира шли на подвиг, на мученье, Над каждым реял золотистый нимб. Текли века с обычаем одним: Внизу – тюрьма, вверху – богослуженье. Цвёл монастырь, державы украшенье, Спасителем и пушками храним, И, с Божья попущения, над ним Последнее разверзлось униженье. Монахи прогнаны. Со всей страны Сюда свезли кровавых изуверов, И гордых и подсученных «каэров»Каэр – контрреволюционер. И полчища занюханной шпаны.

Кто скажет им, бродящим в отупеньи, О твёрдости, упорстве и терпеньи?

2 О твёрдости, упорстве и терпеньи Высоких душ в томительной ночи Твердят темниц истёртые ключи И власяницВласяница – длинная рубашка из грубого волоса или козьей шерсти, которую христианские подвижники носили на голом теле для умерщвления плоти. терзающий репейник. Несдавшихся последнее хрипенье И токи слёз впитали кирпичи, И камера во храме не молчит, Хвалу с хулой мешая в песнопеньи.

Вы, в ком ещё живёт свободный дух, Вы, кто к людскому горю был не глух, К земле склоните честные колени!

И слушайте, волненье сжав в тисках, Как о судьбе ушедших поколений Вещает каждый камень в Соловках. 1926

Юрий Айхенвальд (1928–1993), учитель литературы, поэт, писатель, литературовед, переводчик, внук литературоведа-философа Юлия Айхенвальда, был в 1949 г. сослан в Казахстан, в 1952–1955 гг. содержался в Ленинградской психиатрической больнице, в 1968 г. был уволен из школы за то, что подписал протест против суда над Гинзбургом и Галансковым.

Он развивает тюремно-монастырскую тему на примере Суздальского Спасо-Ефимиевского монастыря, в котором в 1760-х гг. была учреждена тюрьма под официальным названием «Арестантское отделение». Её открыли как крепость для «умалишённых колодников», но в одиночных камерах в колодках и на шейных цепях бессрочно томились вполне здравомыслящие люди, теряющие рассудок от невыносимо тяжёлых условий и пыток: старообрядческое и иное духовенство, военные, крестьяне, декабрист князь Фёдор Шаховской. Лев Толстой, выступавший за освобождение узников-старообрядцев, сам чуть было не попал в Спасскую тюрьму за «распространение идей, противоречащих учению православной церкви».

В 1905 г. монастырская тюрьма была закрыта, а в 1923 г. большевики восстановили традицию и открыли политизолятор, затем – Суздальскую тюрьму особого назначения (СТОН). С лета 1940-го по июнь 1941 г. на территории монастыря находились интернированные чехи; в 41–43 гг. – располагался фильтрационный лагерь для советских военных, оказавшихся в окружении и плену; с 1943 по 1946 гг. – лагерь для военнопленных немцев и итальянцев; с послевоенных лет и до конца 60-х годов – детская колония для девочек. Тюрьме все нации и возрасты покорны…

Юрий Айхенвальд СУЗДАЛЬСКИЙ СПАСО-ЕФИМЬЕВСКИЙ МОНАСТЫРЬ

В старинном Суздале, как будто в хрустале, крамолу берегли в стенах гранёных башен. Закрыли при царе тюрьму в монастыре. Открыли вновь ее отцы эпохи нашей. Тут изолятор был. Полит. Особый. Для отрицательных, но крупных величинВидимо, имеются в виду экономисты Н.Кондратьев, Л. Юровский, партийные и комсомольские чины В.Невский, М.Рютин, Л. Шацкин, И.Смирнов. Гуляли заточённые особы весь день по садику, вникая в суть причин. Все, верно, думали, В каких они клещах! Был грозный царь. Теперь – великий Сталин. Они, небось, как странники в мощах, в цитатах облегчения искали… Кругом лежала сельская Россия, её поля, холмы и купола отсвечивали золотом красиво, покуда позолота не сошла. И пахари – теперь уже колхозники – не в лапотках, а в кожаных ботинках, после собрания прослушивали КозинаВадим Алексеевич Козин (1905–1994) – популярный эстрадный певец, композитор, поэт, автор нескольких сотен песен. За пластинками Козина в 30-е гг. выстраивались огромные очереди. на привезённых избачом Избач – деревенский культработник, руководящий работой избы-читальни. пластинках. И, повестей совсем не зная прежних, сидел в президиуме, сердцем чист, приезжий – не опричник, не кромешникКромешниками князь Курбский назвал безжалостных опричников Ивана Грозного, считая их воинами ада – «тьмы кромешной». Опричники-кромешники – исторический прообраз советских чекистов, гэбистов и современных фсбэшников., а год спустя расстрелянный чекист… Но не нарушу сельскую идиллию! Пускай Бастилия разрушена была – ты, суздальская, сельская Бастилия с окраской бело-розовой, цела! Ты коронована была такими башнями, А стены так поставлены на холм, что грозный дух вчерашнего, всегдашнего, как молния навек в тебя вошел! …Но купола над башнями плывут, газоны, лозунги и клумбы представляя: колония здесь нынче трудовая, и только девочек воспитывают тут. В земле особы. Сгинуло ОСООСО – Особое совещание, с 1922 по 1953гг. – внесудебный орган, имевший полномочия рассматривать уголовные дела по обвинениям в общественно опасных преступлениях и выносить приговоры по результатам расследования.. И сторожей, конечно, тех не стало. Всё вниз, истории пошло под колесо, чтобы оно не буксовало… Но словно что-то вспомнить я хотел… Задело слово «Суздаль», Как заноза… Да… Было мне лет шесть, И здесь отец сиделОтец автора стихотворения – экономист бухаринской школы Александр Айхенвальд (1899–1941) – с 1933 находился в заключении, расстрелян.. Как Меншиков, потом он сослан был в Берёзов. 1964

«Грозный дух вчерашнего, всегдашнего…»

Юрий Айхенвальд видит политическое насилие советского времени как проявление неизменной жестокости диктатора, подобной той, которая торжествовала и при Иване Грозном, и при Петре Великом… Стихотворение перекликается с грустными размышлениями об истории Ивана Великопольского (героя рассказа Чехова «Студент»):

«… пожимаясь от холода, студент думал о том, что точно такой же ветер дул и при Рюрике, и при Иоанне Грозном, и при Петре, и что при них была точно такая же лютая бедность, голод; такие же дырявые соломенные крыши, невежество, тоска, такая же пустыня кругом, мрак, чувство гнёта – все эти ужасы были, есть и будут, и оттого, что пройдёт еще тысяча лет, жизнь не станет лучше».

Сталин подобен Грозному («Был грозный царь. Теперь – великий Сталин».), чей дух подозрительности и мести позднее наполнил Петра I («И здесь отец сидел. Как Меншиков, потом он сослан был в Березов»); новая религия марксизма-ленинизма сменяет христианство и утверждает свои святыни («Они, небось, как странники в мощах, в цитатах облегчения искали…»), но бесчеловечная природа власти остаётся прежней («грозный дух вчерашнего, всегдашнего, как молния навек в тебя вошел!»). Монастырь становится символом России, в которой меняются политические режимы, идеологии и пристрастия, но неизменной остается тюрьма, где и во время хрущёвской «оттепели» томятся узники, на этот раз самые беззащитные существа – девочки, посаженные в колонию для несовершеннолетних. Если демократическая Европа разрушила свою Бастилию (т.е. лишила государство права на беззаконие), то Россия лишь «перекрашивает» свои тюрьмы, давая государственному произволу новые обоснования и на разных исторических этапах по-разному пытаясь изобразить тюремный ад как земной рай (монастырский «садик», бело-розовый девичий цвет стен, газоны, клумбы с цветами).

Но колесо насилия всеядно: оно перемалывает палачей вслед за их жертвами, тюрьмы же не уничтожают крамолы свободомыслия, а сберегают её, вырастая в памятники сопротивления. Парадоксы истории выделены в стихотворении иронической интонацией и саркастическими рифмами «чист – чекист», «идиллия – Бастилия», «хотел – сидел», «особы – ОСО», «башнями – всегдашнего» и т.п.