Блеск и нищета скобарской словесности

Передо мной, на барной стойке – ворох малотиражных брошюр местных авторов. Я делаю изрядный глоток ядреного «Портера» из кажущейся бездонной пивной кружки и листаю шершавые страницы с убористым шрифтом. Почти «самиздат», хотя попадаются экземпляры и поглянцевей, и посолидней. Альманах с претенциозным самоназванием «Скобари». Хм-м… Да, ребята, и не постеснялись же! А где-то «скобари» (в СПб, например) – чуть ли не ругательство. Любопытно, существует ли так называемая «скобарская словесность» как самостоятельное явление? Не чудовищная ли это мистификация, не химера ли, мертворожденная в конце шестидесятых в утробе КПСС? Пока выдавали план по чугуну и стали, нужны были и свои «инженеры человеческих душ». Когда маразматичное политбюро осуществило выкидыш последнего «меченного» генсека с его перестройкой, «инженеры» остались не у дел, дружно отправившись справлять нужду по подъездам в глубоком душевном раздрае, либо пресмыкаться, аки дрессированные обезьяны, на пиру у новых хозяев жизни. С кем вы, мастера, прости Господи, сепультуры?

Еще один, нет, два глотка пенного напитка, и недоумение давит на горло, как пальцы убийцы: судя по полкам псковских книжных магазинов, у нас тут литературный Клондайк. Во всяком случае, ознакомиться есть с чем, раз уж возникло такое экстравагантное желание. Однако, когда заглядываешь под аляповатую, словно реклама туалетной бумаги, обложку, хочется, как выражаются модные барышни с проколотыми пупками, эвакуировать рвотную массу наружу. Дабы не давила на и без того обезвоженный организм. Графоманы никуда не исчезли и вездесущи, словно яйца гельминтов в желудках беспризорников, убежденных, что Шекспир –это член Коминтерна.

Тута они, родимые, тута, никуда не подевались, а вот с литпроцессом местного розлива – проблема-с! Вот они, книжки, изданные на свои, кровные, либо на бюджетные деньги… Регулярно из печати выходят, а литпроцесса нету, хоть убей! Диалектика, понимашь, да и только.

Национальная гордость скобарей

Подозреваю, что всякий доморощенный критик (если он не конченый монстр, разумеется) испытывает некое моральное сомнение, вызванное неотвратимостью отказать имяреку такому-то в творческой оригинальности. Писатели – а провинциальные особенно – люди внутренне уязвимые, нервные, ранимые, склонные не только к экстазам, но и к аффектам. В связи с чем постараюсь не называть фамилий, не хочется получить «псковалковской» бутылкой по голове, а кроме того, известны случаи, когда легкомысленно нелицеприятная рецензия оказывалась причиной смерти излишне впечатлительного автора. Подчеркнем всуе, что явление, о котором идет речь, пусть и разбросано в пыли по магазинам, но все-таки вполне репрезентативно. Так что, начнем с блеска.

Оставим старым девам-филологиням летописные списки: ливонская война безжалостно и безвозвратно вытеснена из мозгов обывателя культовым фильмом советского комедианта Леонида Гайдая «Иван Васильевич меняет профессию». Представим сразу икону под этикеткой «наше все», то бишь «ай-да Пушкин, ай-да сукин сын». Тот факт, что потомок эфиопских негров не имел никакого отношения к славянам-кривичам с изрядной примесью бледноглазой чухонской крови, подтверждается чисто антропологически – достаточно сличить портреты. Гораздо проще причислить Александра Сергеевича к скобарскому роду исключительно потому, что он-де, видите ли, провел здесь «два года незаметных». То неоспоримое обстоятельство, что поэт вряд ли бы когда появился в «приюте, сияньем муз одетом», кабы не достопамятная ссылка, мало кого колышет. Никуда не денешься, Судьба, Мак-Фатум. Наконец, и это главное, нынешние щелкоперы (между прочим, ничего обидного, даже комплимент!), скорее всего, задавили бы бедного Пушкина уже при его литературном рождении, причем использовали бы все доступные методы, вроде доносов в компетентные органы и кляуз в совдеповскую печать. Пушкин-то, мля, был новатор, а наши, все, по преимуществу, архаисты. То есть консерваторы, каких мало. Да еще не концептуальные, не с революционной идеей в башке, а так, по недомыслию, эпигоны. Мол, Leo Толстой терпел и нам велел.

Ладно, забыли. Могила Пушкина навсегда вдолбила Псковщину (похороны случились зимой, и твердь заледенела) в скрижали всемирной истории литературы. Пока из местечкового клозета доносились родимые запахи, нарождалось новое поколение – Каверин с Тыняновым (о настоящих фамилиях умолчим, дабы антисемитов не тревожить). Вот это действительно псковичи, не какой-нибудь дворянин Пушкин, родившийся в Москве и получивший пулю в живот на Черной речке. Наши, из разночинцев. А то, что укатили в Питер, так виновато геополитическое положение. Ну, некуда талантливому человеку в захолустном Пскове податься. Разве что в кабак, так таких печальных примеров и сегодня пруд пруди. В «Бейруте» давно не бывали?

Вот так постепенно и приблизилось новое застойное время. Когда не только радиозаводы строили, но и литературу псковскую возрождали. Партайгеноссе создали с нуля писательскую организацию, уважаемых журналистов и литературоведов пригласили. Какой штатный репортер в глубине души не согласится прослыть настоящим писателем? Именно, что в глубине, тогда как на поверку… Ах, да кто признается? Литературный балласт, удобрение для гениальных одиночек? У советских собственная гордость. Однако появились даже свои звезды: Васильев (тот, что Иван), Бологов, Курбатов, уважаемые все люди. Фамилии на слуху, государственные премии, специальная программа «Лениздата». Одним словом, все пучком.

И здесь вдруг приезжает в сельскую глушь, спасаясь от неустроенности и пьянства, никому не известный ленинградский журналист. Живет в деревеньке под Пушгорами, ведет экскурсии, что-то на досуге пишет. Два незаметных сезона в трудах и позоре. А потом – о чудо! – из эмигрантского далека является нечто невообразимое: литературная реинкарнация Пушкина! «Заповедник» Сергея Довлатова. Еще одно яркое, как молния, свидетельство «гения места». Как-то, году в 84-м, еще мальчиком, узрел я привет из того поразительного мира. Голубую пластинку граммофонного журнала «Кругозор» с цветной глянцевой открыткой, на которой не только простирались пейзажи (простите за стертое слово), но и звучал изумительный голос Семена Гейченко во всем великолепии, какими-то немыслимыми окольными путями забредшего в нашу детскую комнатку. И когда потом, лет через десять, я открыл довлатовский «Заповедник», старик Гейченко посмотрел на меня выцветшими мудрыми глазами.

Думаете, все? Отгнили, отплясали старички?

Есть еще некто Валентин Черных, сценарист, родившийся в Красногородском районе. Между прочим, фильм по его сценарию получил не что-нибудь, а американского «Оскара». «Москва слезам не верит» называется. Эпопея же «Любить по-русски» вообще стала народным кино. Вот и недавно Черных отличился, написал сценарий «Своих», и снимали не абы где – на родине, пускай малой. Фестивали, конкурсы, показы. Псковщина – на экране! И книжка продается в магазине неподалеку. Свои.

В тени бронзового истукана

Ежегодно, в начале месяца июня мне приходится наблюдать такую картину. Псков, словно девка на выданье, расцвечивается полотняными транспарантами с извечными пушкинскими бакенбардами. Что за бесстыже не сбритая растительность!? Заезжие знаменитости из Москвы (год от года мельчающие) произносят дежурные славословия. Пригнанные на площадь по обязаловке школьники тоскливо внимают пафосным речам и перманентно щиплют подружек за потные задницы. Бронзовый Пушкин и его верная крестьянка равнодушно взирают на происходящее. Голуби гадят.

Я хочу сказать, что раньше семейство снималось (пропади оно пропадом), а теперь гадят голуби. Понимаете, гадят.

Потом начинаются бесконечные «встречи с писателями» в библиотеках города. И вроде бы неглупые люди направляются читать свежесочиненные вирши. Десятка полтора убогих слушают ритмичные и невменяемые строчки, задают подчас неожиданные вопросы. «А почему изгой и диссидент Довлатов, непонятного армяно-еврейского происхождения, сумел выразить неповторимую атмосферу семидесятых, а вы, товарищи, все профукали?» «А где интеллектуальная составляющая современной поэзии, все-таки живем после Бродского?» «Что это за призыв «Убей свинью»? Увы, все, как и лет десять назад. Ажиотажа не предвидится. Российская «Агата Кристи» детективщица Александра Маринина снова не приехала. Голуби гадят.

У местных писателей между тем – полный холидей. В тени монумента дышится легче. Ведь Пушкин и вся вышеупомянутая компания – прекрасное оправдание любой бездарности. В тени их могучей кучки вполне можно спрятаться от унылой реальности и сакраментальных вопросов. А может, не бывает никакой псковской литературы, рязанской или калифорнийской? Пронзительно прозвучала, конечно, когда-то «парижская нота». Литературоведы спорят до хрипоты о временных границах «Петербургского периода». Но все это не что иное, как русская литература, и если она необходима читателю, то пробивается через все препоны, через границы и «черные дыры» безвременья.

«Верность традиции», «гуманизм», «любовь к родине» – сколько еще можно наворотить пустых понятий, дабы прикрыть наготу местной словесности, выдающей себя за откровение от не рожденного еще Иоанна. Все просто и гениально. Без Пушкина и его немногочисленных продолжателей нам не позволили бы кичиться мнимой многозначительностью. Все-таки псковским литераторам, в отличие от каких-нибудь чухонцев, крупно повезло. Как выглядели бы сегодня скобари, если бы Царь не сослал когда-то дерзкого вольнодумца в местную глухомань?

Я допиваю свое пиво и задумываюсь. А ведь мечтают, ждут, надеются… Творческие все люди, с пафосом и амбициями, невзирая на возраст и социальный опыт. Неужели, вот так и пройдет жизнь, как у чеховского «Дяди Вани». Какой там Достоевский, какой Шопенгауэр? «Скобари» мы, «скобари»…